Стены и потолок были выбелены и невооруженному глазу казались безупречно чистыми. Один угол занимала большая железная кровать, другой – швейная машина «Зингер», которую я видел в каждом мексиканском доме. На точеном столике стояла открытка с изображением Гваделупской божьей матери, и перед ней горела свеча. На стене над этим изображением в посеребренной рамке висела непристойная картинка, вырезанная из журнала «Le Rire»,15 – по-видимому, предмет глубочайшего почитания.
В комнате один за другим появлялись всяческие дядюшки, двоюродные братья и compadres,16 мимоходом осведомляясь, не найдется ли у нас папироски. По приказу мужа хозяйка принесла горящий уголек прямо в пальцах. Мы закурили. Дело шло к ночи. Поднялся горячий спор, кому идти покупать провизию для нашего обеда. Выбор пал на женщину; и вскоре мы с Антонио уже сидели в кухне, а в углу на глиняном возвышении, похожем на алтарь, наша хозяйка, скорчившись, что-то стряпала на костре. Дым клубами повалил за дверь. Время от времени со двора к нам забредал поросенок или заходили куры, а иногда стремительно вбегала овца и бросалась к кукурузному тесту, но тут сердитый голос хозяина напоминал жене, что она не так уж по горло занята. И она устало вставала и горящей головней прогоняла надоедливую скотину. Во время нашего ужина, состоявшего из ломтиков сушеного мяса, сдобренного огненным перцем, яичницы, tortillas, frijolles17 и черного горького кофе, все мужское население ранчо, толпившееся в комнате и у дверей, составляло нам компанию. Многие пылали ненавистью к церкви.
– У попов нет ни стыда, ни совести, – кричал кто-то, – раз они, при нашей бедности, берут у нас десятую часть всего, что мы имеем!
– А ведь мы отдаем четвертую часть правительству на поддержку этой проклятой войны!..
– Заткни глотку! – закричала женщина. – Это ведь для бога. Бог должен есть, как и мы…
Ее муж снисходительно улыбнулся. Он когда-то ездил в Хименес и считался сведущим человеком.
– Бог – он ничего не ест, – сказал он безапелляционно. – А вот попы жиреют на нашем горбу.
– А зачем вы даете? – спросил я.
– Таков закон, – ответило сразу несколько человек.
И никто из них не поверил мне, что этот закон был отменен в Мексике еще в 1857 году!
Я спросил, какого они мнения о генерале Урбине.
– Прекрасный человек, чистое сердце! – сказал один.
– Очень храбрый! Пули отскакивают от него, как дождевые капли от сомбреро, – добавил другой.
– Он bueno para los negocios del campo (то
