командный пункт полковника Хуана Гомеса

псовой что-то услышал. "Кто идет?"-закричал он.
"Дрожало тело. Жизнь словно обрывалась на стене вражеского укрепления. Страх врывался в сознание шквалом. Бежать? Кричать? может быть, где-нибудь потеряться и все за-быть?
Голос часового - как голос смерти. Но я про-гзигаюсь вперед. Что-то, что сильнее страха и oюнца, побеждает во мне. Что это?
Дело, которое я защищаю. Я революционер, а не наемник. Мой стимул могущественнее дрожи тела. Теперь уже ничего не важно. Я уже не сожженное поле, где ум - горячий ветер. Я иду почти безмятежно. Так было зсегда. Для меня не существует ничего прекраснее действия".
Некоторые воспоминания мучили Сикейроса. Так, вновь и вновь ему вспоминалось лицо пленного юноши, которого привели на командный пункт полковника Хуана Гомеса. Он был не просто пленный - предатель, которого надо было расстрелять.


"Война резкими линиями рисует на лицах людей их страсти, обнажая тем самым подземные миры душ. Вот почему я смог увидеть в лице осужденного страх, и обиду, и жажду жизни. Но это приоткрылось всего лишь на миг, чтобы смениться презрением к страху, обиде, жизни и нам, его противникам".


Арестованных вывезли на машине в поле. Под светом луны Сикейрос видел его лицо. Лицо человека, который должен через минуту умереть. Художник страдал за него. Гомес выстрелил. Юноша упал. Помочь? Нет. Перед нами враг. Может быть, еще живой. "Всю обойму своего пистолета я выпустил ему в голову. Выстрелы пришлись на высоте виска. Враг должен умереть такой смертью - в потемках, на дороге".
Были воспоминания и светлые. В деревне, где расположилась 46-я моторизованная бригада Сикейроса, верховодила ребятами семилетняя девочка, сущий бесенок. Она целый день носилась с ними как ветер по деревне.
Однажды она пришла в штаб и попросила проводить ее к командиру.