Фильмы Эйзенштейна

Мексика поразила Эйзенштейна. Бескрайний простор Тихого и Атлантического океанов, заросшие тропическими лесами, кишащие змеями и зверьем берега их, широкие, выжженные солнцем равнины с одинокими кактусами, суровые скалы, на которых растут экзотические цветы, прозрачная чистота и свежесть воздуха в утренние часы, древние идолы, как часовые, охраняющие остатки того, что некогда было могучей цивилизацией,- все это порождало ощущение первозданности сохранившейся без изменения тысячелетней древности.
Эйзенштейн, может быть, первый среди европейцев так остро почувствовал живущее еще сегодня прошлое Мексики.

Не случайно Сикейрос говорил, что Америка была открыта дважды - поработителем Кортесом и посланцем страны свободы Эйзенштейном.
Знаменательно, что Эйзенштейн воспринял Мексику не только как гигантский органический "музей древности", он не менее остро увидел в ней и неповторимое настоящее; более того, как он сам утверждал, он почувствовал, что в Мексике "прошлое страстно глядится в грядущее".

"От Англии,- говорил Эйзенштейн,- веет чопорной неподвижностью раз и навсегда устоявшегося, от Франции - мимолетностью непрестанно изменяющегося. Но есть три страны, которые дают ощутить принцип динамики свершений: Советский Союз - становление социальное, Соединенные Штаты - становление техническое, индустриальное, Мексика - становление изначальное и вечное".


Но как раз в этом, в стремлении опереться на великое прошлое и сквозь героическое настоящее прорваться в будущее, заключается глубинная близость Эйзенштейна поискам мексиканских монументалистов. Это сразу поняли обе стороны - и художники и режиссер. Недаром каждую из своих киноновелл он посвятил тому или иному художнику: Посаде, Ривере, Ороско, Сикейросу.
Фильмы Эйзенштейна так же проникнуты революционным пафосом, так же созданы на гребне революции, как и фрески мексиканцев. Но было нечто, что еще тесней объединяло, что делало их не только идейными единомышленниками, но и союзниками по творческому методу.