Общение с Гершвином

Чувством доброты и веселой иронии к неотесанному провинциальному американскому парню и к "старушке Европе" проникнута его новая симфоническая сюита "Американец в Париже".


Овладев сложнейшим ремеслом композитора, Гершвин возвращается домой в Америку и на год поселяется в маленькой деревушке Ролин Айленд в Южной Каролине. Он привозит свой рояль, втаскивает его в нищую хижину, где, кроме стола и лежанки, ничего нет, и здесь среди негров, к которым он испытывает настоящую сердечную привязанность, пишет первую национальную американскую оперу "Порги и Бесс". Традиции джаза и спиричуэлса - религиозных негритянских песнопений - щедро питают эту прекрасную музыку.


Музыка Гершвина насыщена крылатыми мелодиями и захватывающими ритмами. Она подкупает слушателя непосредственностью. Но ее новаторское значение было понято далеко не всеми. Так, известный русский критик, антрепренер и деятель искусства Дягилев, прослушав ее, воскликнул: "Какой превосходный джаз и какой отвратительный Лист!" Однако целый ряд маститых и прославленных композиторов отдавали себе отчет в масштабности дарования Гершвина. Не случайно так ценили его Стравинский и Равель, и недаром на другой день после его кончины Арнольд Шенберг назвал его великим композитором...
Сикейрос полюбил Гершвина. Да и нельзя было не полюбить этого всегда мягкого, скромного, ироничного и вдохновенного человека, чей строй речи, голос и даже движения, казалось, были проникнуты музыкой. Но было нечто более глубокое, чем просто привязанность, что сближало художника и композитора.

Стремление ввести фольклор в русло высокого искусства и тем самым обогатить и сделать это новое искусство доступным широкому кругу людей - вот та общая идейная платформа, на основе которой происходит их сближение.
Гершвин сам попросил Сикейроса написать его портрет. Гершвину, одареннейшему музыканту и далеко не бесталанному самодеятельному художнику, импонировал широкий размах произведений Сикейроса, и поэтому, когда Сикейрос пришел к нему с небольшим, против ожидания, холстом под мышкой, он удивился:
- Сикейрос сегодня не в масштабе. Ты - и маленький холст?!
Пришлось холст увеличить и писать уже не только лицо, но Гершвина во весь рост, сидящим за роялем. Гершвин не позировал, он играл. Музыка и беседы создавали атмосферу в высшей степени благоприятную для творчества.

"Общение с Гершвином,- вспоминает Сикейрос,- доставляло мне истинное наслаждение: огромный темперамент, душевная мягкость, ум, юмор.