Вместе с репродукциями с картин Мане, Дега, Ренуара, Писсарро

Правда, в академии чувствовались и новые веяния - пришедшие из Европы символизм и импрессионизм. Но как непохожи были томные одалиски, рыцари, тореадоры - весь небогатый реквизит символизма - на то, что происходило на улицах, за окнами натурного класса. Живей и полнокровней был импрессионизм.

Вместе с репродукциями с картин Мане, Дега, Ренуара, Писсарро свет и воздух врывались в затхлые классы академии. Но ведь со времен импрессионистического периода "бури и натиска" прошло уже лет тридцать, и если даже сделать над собой усилие и увидеть бескрайние выжженные поля Мексики такими же ласкающими глаз, какими предстают равнины Иль-де-Франса на полотнах Моне, то все-таки как не заметить пыльного облачка на горизонте? А ведь это надвигаются партизанские колонны Панчо Вильи.

Как не услышать гула, идущего от земли? Это за скульптурным лесом кактусов мчится конница Эмилиано Сапаты". Другая страна, другое время, а следовательно, наступила пора и для другого искусства.
Думал ли так Хосе? Возможно, не думал, но наверняка чувствовал. Залог тому его еще несовершенные, но такие уже индивидуальные по почерку картины тех лет и его поступки - часто неожиданные, импульсивные и даже просто мальчишеские, но закономерные в своей внутренней последовательности.
И вот однажды, на светском приеме в доме отца, богатый землевладелец обратился к Хосе: "Правда ли, что вы, студенты, считаете, что твое - это мое, а мое - это твое?" И Хосе ему ответил: "Я не знаю, так ли это, но я уверен, что все землевладельцы - банда мошенников". В общем молчании прозвучал голос отца: "Убирайся вон!"
И Хосе ушел. Ушел навсегда. По пути он изрубил мебель, сломал несколько ваз, а выйдя на улицу, бросил в окно гостиной булыжник. Сикейрос поселился у приятеля и купил "взрослую шляпу", в которой гулял под окнами родного дома, демонстрируя независимость и самостоятельность. Только по-настоящему взрослым человеком он по достоинству оценил своего отца - человека, далекого ему по мировоззрению, но достойного всяческого уважения за свою принципиальность и честность. В один из многочисленных арестов Сикейроса в тюрьме навестил отец.

"Я никогда не разделял твоих убеждений,- сказал он, но мне было бы неприятно, если бы ты изменил своим принципам и пошел бы на какие-то уступки властям".
Пятнадцатилетний Хосе порвал со своим домом, с семьей, с отцом. Этот разрыв был результатом не только его импульсивного ухода из дому, но прежде всего утверждением разницы во взглядах между отцом и сыном. Дон Сиприано никак не мог понять, как это можно увлекаться "варварскими" гравюрами народного мексиканского художника Посады, зачитываться русским анархистом Кропоткиным и предпочитать углубленным занятиям искусством участие в уличных митингах и манифестациях.